Неточные совпадения
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.
Тут же стоял прислоненный боком к стене шкаф с старинным серебром, графинчиками и
китайским фарфором.
Из-под нанкового [Нанковая — особая хлопчатобумажная ткань, по имени
китайского города Нанкина, где она изготовлялась.] жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая.
Богатый, роскошный деревенский коттедж в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов, обсаженный грядами, идущими кругом всего дома; крыльцо, увитое вьющимися растениями, заставленное грядами роз; светлая, прохладная лестница, устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в
китайских банках.
Когда ж Карачуно́в я злобных усмирю,
В супружество княжну
китайскую добуду
И царства два, три покорю:
Тогда трудов твоих, мой друг, я не забуду...
Захар тронулся окончательно последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье и хрипенье слились в этот раз в одну, невозможную ни для какого инструмента ноту, разве только для какого-нибудь
китайского гонга или индийского тамтама.
Краса и гордость русская,
Белели церкви Божии
По горкам, по холмам,
И с ними в славе спорили
Дворянские дома.
Дома с оранжереями,
С
китайскими беседками
И с английскими парками;
На каждом флаг играл,
Играл-манил приветливо,
Гостеприимство русское
И ласку обещал.
Французу не привидится
Во сне, какие праздники,
Не день, не два — по месяцу
Мы задавали тут.
Свои индейки жирные,
Свои наливки сочные,
Свои актеры, музыка,
Прислуги — целый полк!
На круглом столе была накрыта скатерть и стоял
китайский прибор и серебряный спиртовой чайник. Алексей Александрович рассеянно оглянул бесчисленные знакомые портреты, украшавшие кабинет, и, присев к столу, раскрыл лежавшее на нем Евангелие. Шум шелкового платья графини развлек его.
Павел Петрович не разделся, только
китайские красные туфли без задков сменили на его ногах лаковые полусапожки.
На Аркадии Павлыче были широкие шелковые шаровары, черная бархатная куртка, красивый фес с синей кистью и
китайские желтые туфли без задков.
Пока наши собаки, с обычным, их породе свойственным,
китайским церемониалом, снюхивались с новой для них личностью, которая, видимо, трусила, поджимала хвост, закидывала уши и быстро перевертывалась всем телом, не сгибая коленей и скаля зубы, незнакомец подошел к нам и чрезвычайно вежливо поклонился.
Бухарский царь услыхал об этом, и ему захотелось достать червей и научиться этому делу. Он просил китайцев дать ему семян и червей и деревьев. Они отказали. Тогда бухарский царь послал сватать за себя дочь у
китайского императора и велел сказать невесте, что у него всего много в царстве, нет только одного — шелковых тканей, — так чтобы она с собою потихоньку привезла семян шелковицы и червей, а то не во что ей будет наряжаться.
У
китайского императора Гоангчи была любимая жена Силинчи. Император хотел, чтобы весь народ помнил его любимую царицу. Он показал жене шелковичного червя и сказал: «Научись, что с этим червяком делать и как его водить, и тебя народ никогда не забудет».
Так объясняли рассеянность его почти все учителя, кроме ехидного старичка с
китайскими усами.
Лидия приняла его в кабинете, за столом. В дымчатых очках, в
китайском желтом халате, вышитом черными драконами, в неизбежной сетке на курчавых волосах, она резала ножницами газету. Смуглое лицо ее показалось вытянутым и злым.
Ногою в зеленой сафьяновой туфле она безжалостно затолкала под стол книги, свалившиеся на пол, сдвинула вещи со стола на один его край, к занавешенному темной тканью окну, делая все это очень быстро. Клим сел на кушетку, присматриваясь. Углы комнаты были сглажены драпировками, треть ее отделялась
китайской ширмой, из-за ширмы был виден кусок кровати, окно в ногах ее занавешено толстым ковром тускло красного цвета, такой же ковер покрывал пол. Теплый воздух комнаты густо напитан духами.
Старенький швейцар с
китайскими усами, с медалями на вогнутой груди, в черной шапочке на голом черепе деловито сказал...
Клим не мог представить его иначе, как у рояля, прикованным к нему, точно каторжник к тачке, которую он не может сдвинуть с места. Ковыряя пальцами двуцветные кости клавиатуры, он извлекал из черного сооружения негромкие ноты, необыкновенные аккорды и, склонив набок голову, глубоко спрятанную в плечи, скосив глаза, присматривался к звукам. Говорил он мало и только на две темы: с таинственным видом и тихим восторгом о
китайской гамме и жалобно, с огорчением о несовершенстве европейского уха.
— Замечательно, — соглашался Клим Иванович, глядя сквозь очки на уродливого
китайского божка и подозревая, что она его экзаменует, изучает его вкусы.
В столовой за завтраком сидел Варавка, в синем с золотом
китайском халате, в татарской лиловой тюбетейке, — сидел, играя бородой, озабоченно фыркал и говорил...
— Ах, если б можно было написать про вас, мужчин, все, что я знаю, — говорила она, щелкая вальцами, и в ее глазах вспыхивали зеленоватые искры. Бойкая, настроенная всегда оживленно, окутав свое тело подростка в яркий
китайский шелк, она, мягким шариком, бесшумно каталась из комнаты в комнату, напевая французские песенки, переставляя с места на место медные и бронзовые позолоченные вещи, и стрекотала, как сорока, — страсть к блестящему у нее была тоже сорочья, да и сама она вся пестро блестела.
— Так я говорю: брали мы с полковником Терпицким
китайскую столицу Пекин…
Он говорил очень громко, говорил с уверенностью, что разнообразные люди, собранные в этой комнате для
китайских идолов, никогда еще не слыхали речей настоящего европейца, старался произносить слова четко, следя за ударениями.
Тяжелый, толстый Варавка был похож на чудовищно увеличенного
китайского «бога нищих», уродливая фигурка этого бога стояла в гостиной на подзеркальнике, и карикатурность ее форм необъяснимо сочеталась с какой-то своеобразной красотой. Быстро и жадно, как селезень, глотая куски ветчины, Варавка бормотал...
Широко открылась дверь, вошел Лютов с танцующей свечкой в руке, путаясь в распахнутом
китайском халате; поставил свечку на комод, сел на ручку кресла, но покачнулся и, съехав на сиденье, матерно выругался.
Когда он наконец весь изошел восторгом, Грэй договорился с ним о доставке, взяв на свой счет издержки, уплатил по счету и ушел, провожаемый хозяином с почестями
китайского короля.
Работа кипит: одни корабли приходят с экземплярами Нового завета, курсами наук на
китайском языке, другие с ядами всех родов, от самых грубых до тонких.
Наконец, слава Богу, вошли почти в город. Вот подходим к пристани, к доку, видим уже трубу нашей шкуны;
китайские ялики снуют взад и вперед. В куче судов видны клиппера, поодаль стоит, закрытый излучиной, маленький, двадцатишестипушечный английский фрегат «Spartan», еще далее французские и английские пароходы. На зданиях развеваются флаги европейских наций, обозначая консульские дома.
Между тем
китайский ученый не смеет даже выразить свою мысль живым, употребительным языком: это запрещено; он должен выражаться, как показано в книгах.
Меня звали, но я не был готов, да пусть прежде узнают, что за место этот Шанхай, где там быть и что делать? пускают ли еще в
китайский город?
Боже сохрани, застанет непогода!» Представьте себе этот вой ветра, только в десять, в двадцать раз сильнее, и не в поле, а в море, — и вы получите слабое понятие о том, что мы испытывали в ночи с 8-го на 9-е и все 9-е число июля, выходя из
Китайского моря в Тихий океан.
Дня три я не сходил на берег: нездоровилось и не влекло туда, не веяло свежестью и привольем. Наконец, на четвертый день, мы с Посьетом поехали на шлюпке, сначала вдоль
китайского квартала, состоящего из двух частей народонаселения: одна часть живет на лодках, другая в домишках, которые все сбиты в кучу и лепятся на самом берегу, а иные утверждены на сваях, на воде.
Под проливным дождем, при резком, холодном ветре, в маленькой крытой
китайской лодке, выточенной чисто, как игрушка, с украшениями из бамбука, устланной белыми циновками, ехали мы по реке Вусуну.
Все идет отсюда вон, больше в Америку, на мыс Доброй Надежды, по
китайским берегам, и оттого не достанешь куска белого сахару.
При входе сидел претолстый китаец, одетый, как все они, в коленкоровую кофту, в синие шаровары, в туфлях с чрезвычайно высокой замшевой подошвой, так что на ней едва можно ходить, а побежать нет возможности. Голова, разумеется, полуобрита спереди, а сзади коса. Тут был приказчик-англичанин и несколько китайцев. Толстяк и был хозяин. Лавка похожа на магазины целого мира, с прибавлением
китайских изделий, лакированных ларчиков, вееров, разных мелочей из слоновой кости, из пальмового дерева, с резьбой и т. п.
Между съестными лавками мы наткнулись на
китайскую лавочку, вроде галантерейной.
За эту покорность и признание старшинства Китая китайцы наградили данников своими познаниями, отчасти языком, так что корейцы пишут, чуть что поважнее и поученее,
китайским, а что попроще — своим языком.
В городе уже сияли огни; особенно ярко освещаются
китайские ряды разноцветными бумажными фонарями.
Первый поглядел на нас, подумал и повел по
китайским рядам.
С них поднялась пальба:
китайский адмирал делал ученье.
Туда и оттуда беспрестанно носили мимо нас в паланкинах
китайских чиновников и купцов.
Шанхай играет бесспорно первостепенную роль в
китайской торговле.
А здесь он был буфетчиком, раздавал гостям кушанья,
китайским мальчишкам — щелчки.
В Шанхае ходит двух родов монета: испанские и американские доллары и медная
китайская монета.
Мы шли по 9-ти узлов, обогнали какое-то странное, не то
китайское, не то индийское, судно и часу в десятом бросили якорь на Манильском рейде, верстах в пяти от берега.
Китайские пираты с этими же горшками нападают на купеческие, даже на военные, суда.
— Меня, — кротко и скромно отвечал Беттельгейм (но под этой скромностью таилось, кажется, не смирение). — Потом, — продолжал он, — уж постоянно стали заходить сюда корабли христианских наций, и именно от английского правительства разрешено раз в год посылать одно военное судно, с
китайской станции, на Лю-чу наблюдать, как поступают с нами, и вот жители кланяются теперь в пояс. Они невежественны, грязны, грубы…
Здесь никто не живет, начиная от Ледовитого моря до
китайских границ, кроме кочевых тунгус, разбросанных кое-где на этих огромных пространствах.
Речка, разделяющая европейский квартал от
китайского, шириной всего сажен пять, мутна, как и сам Янсекиян, как и Вусун.
Даже одна корейская королева, покорив соседнюю область, сама сочинила оду на это событие и послала ко двору
китайского богдыхана, который, пишет Иакинф, был этим очень доволен.